Куракин Сергей Сергеевич

Куракин Сергей Сергеевич

Настроение грустно-лирическое. Мне 75 и пора, наверное, поведать моим потомкам историю моей жизни, тем более, что никто из настоящих отпрысков моей фамилии не интересуется особенно тем, что было в моей жизни за эти годы.

Господи, благослови меня. Сегодня 17 февраля 2008 года. Я один в милой сердцу деревне. Зима нынче выдалась на удивление мягкой, больше похожей на позднюю осень. Деревенька наша носит таинственно-историческое название Беглово. Кто-то видно из Новгородской вольницы убегал сюда в дремучие леса, на быструю речку Шарью от строгих царских указов в Петровские времена. О том, что в это время здесь уже обитал человек засвидетельствовал медный грошик 1743г., найденный в огороде нашей усадьбы. Как мы оказались здесь, я еще расскажу позже, а пока, мой дорогой читатель, я поспешу рассказать тебе простую историю жизни простого человека. За окном моей избушки февраль, который, наконец, принес обильный снег и мягкий морозец. Скоро любимый мною март. Настроение грустно-лирическое. Мне 75 и пора, наверное, поведать моим потомкам историю моей жизни, тем более, что никто из настоящих отпрысков моей фамилии не интересуется особенно тем, что было в моей жизни за эти годы. Может быть, когда-нибудь мой экскурс в прошлое заинтересует кого-нибудь по причине простой любознательности, что вполне меня удовлетворит.

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого; ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. АМИНЬ

За жизнь земную благодарен Богу, соединившему сердца светлой памяти отца и матери моей. Я плохо помню маму, но всем своим существом несу по жизни ее доброту и тепло ее рук, бесконечно благодарен ей за подаренную мне жизнь и за то, что в страшные блокадные дни вместе с папой сохранила ее, в какой-то степени ценой своей жизни.

Родился я 10 ноября 1932г. в Ленинграде.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Родился я 10 ноября 1932г. в Ленинграде. Жили мы в то время на Выборгской улице дом 20Б. Наша коммунальная квартира находилась на 5-м этаже и носила номер 16. Квартира состояла из 3-х комнат. Мы занимали большую площадью примерно 24 м2. Кроме нас, 2 меньших комнаты занимала семья Черничкиных: старики муж, жена и их дочь Мария Николаевна — учительница. Стариков я не помню, а Мария Николаевна запомнилась своим добрым лицом и внешностью настоящей учительницы. Очевидно, страшный первый год блокады, страшный прежде всего голодом, повлиял на мой детский организм, и я совершенно не помню, как я пошел в школу в 1940 году, как учился... Одним словом, даже никаких деталей не осталось в памяти. Плохо помню маму в период довоенного времени. Семья наша в благополучные годы состояла из 5 человек. Папа Сергей Иванович, 1898 года рождения, мама Анна Васильевна, 1897 года рождения, брат Коля — 1925 года, сестра Лидочка 1928 года и я - 1932 года. Сохранилась чудесная фотография тех лет, где мы запечатлены в полном составе. Позже, когда мы остались с папой вдвоем, (эвакуация, конец войны), он не мог смотреть на это фото и даже считал злым роком сам факт запечатленного семейного счастья. Конечно, такое суеверие было порождено несчастьями, которое преследовали нас после 1933-35гг. Вначале умерла от дифтерии Лидочка, в то время, когда мы гостили в деревне (очевидно Медведки) летом 1936г. Подробности этого горя я не знаю. Мне было 4 годика. В условиях деревни Лидочку не смогли спасти. Затем война... (об этом несколько выше). Из довоенного периода жизни на Выборгской улице запомнился, как ни странно, аромат и колорит того времени, рожденный детским восприятием. Улица наша, короткая, от Лесного до Сампсониевского проспекта практически сохранилась в том же виде до нашего времени. Мы жили на 5м этаже и у нас был балкон, который эркер на последнем нашем этаже. Балкон для меня был как бы окном в мир, которое открывалось весной, когда наступали теплые солнечные дни. До сих пор ощущаю свежий аромат весеннего воздуха, когда распечатывались утепленные на зиму окна и балконная дверь. В эти дни мне разрешали выходить на улицу в легких ботинках без калош. Можно было кататься на самокате и играть во дворе в футбол. Напротив наших окон находился стадион «Красная заря». В здании старого собора (?) был спортзал и раздевалки. С одной стороны стадиона были деревянные трибуны на несколько рядов. Под этими трибунами после футбольных матчей мы с мальчишками иногда находили выпавшие из карманов зрителей монетки. Ребятишек в доме было много (есть старое фото), но из памяти стерлись их имена. Школа находилась на противоположной стороне нашей улицы ближе к Сампсониевскому проспекту (она и сейчас там). Семью нашу обеспечивал папа. Он не имел какого-либо специального образования, но благодаря своему природному развитию быстро осваивал разные направления трудовой деятельности и отдельные специальности. Работал конторским служащим в Апраксином дворе, в молодости был кочегаром на портовском буксире, а с началом войны трудился в модельном цехе завода «Русский дизель». Мама была домохозяйкой и, по словам папы, работала по найму только в молодости на фармацевтической фабрике. Благодаря ее доброте и спокойному характеру от довоенного детства осталось ощущение теплоты и покоя в нашей семье. Много хороших слов о ней я услышал от людей, которые хорошо ее знали. Услышал после войны, когда вернулся в Ленинград...

 

 

 

09.01.2009. Ну вот. Прошел почти год, как я начал писать воспоминания о прожитой жизни и прервал записи из-за своего неугомонного характера «трудоголика». Когда это началось — не помню, но вот уже многие годы не могу сидеть без работы, приносящей наглядные плоды простого труда. Ничего особенного не делаю; только то, что позволяет жить нормально, создавая необходимое своими руками. Отсюда нехватка энергии после физической работы на какие-то спокойные занятия — чтение, написание воспоминаний, письма. Но я постараюсь как-то поделить убегающее время и найти силы, чтобы прочитать и перечитать любимые книги и оставить свое жизнеописание.

 

Работа во дворе 

Из довоенного детства остался в памяти наш двор колодцем. Колодец образовывался нашим домом, выходящим на улицу, дворовым флигелем напротив, задней стеной флигеля соседнего дома и хозяйственными постройками с другой стороны двора (сейчас этих построек и флигелей нет, а есть один большой двор на несколько домов на Выборгской улице). В этом дворе-колодце был небольшой скверик без особой растительности, где мы играли в футбол и другие детские игры. Папа делал мне лук из деревянного обруча бочки и стрелы, и мне удавалось иногда запустить свою стрелу через глухую стену флигеля. Во дворе часто пилили и кололи дрова, так как отопление было печное. Подвал дома был поделен на отсеки, где жильцы хранили дрова; а чердак использовался для сушки белья. Летом, по воскресеньям, в выходной день мы иногда ездили в гости к тете Жене (маминой сестре) на Загородный проспект. Они жили на Лештуковом переулке. Может быть это были какие-то праздники, потому что было угощение и дядя Леня — муж тети Жени — играл на гормошке. Мы же общались и играли с Геннадием — моим двоюродным братом. Жили Леоновы, как и мы, в коммуналке в небольшой комнатке с окошком в темный двор. В другой раз мы ехали на том же трамвае №9 до Лесного в парк Политехнического института, но не просто в парк, а к двоюродной маминой сестре, тете Ане. Она была замужем за инженером Осьминым (имя и отчество не помню). Он преподавал в Политехническом институте и работал на заводе «Русский дизель». У них был в парке 2-х этажный деревянный дом (или часть дома) с красивой верандой, застекленной цветными стеклами. Это был как бы выезд за город на природу. Впоследствии, во время войны Осьмин устроил папу на «Русский дизель» в модельный цех. С этим заводом мы эвакуировались в 1942г. в Коломну. Еще из довоенного детства запомнились посещение зоопарка, карусели, катание на пони; на Богословское кладбище на могилку к бабушке Устинье Прохоровне (маме моего папы). Мы ездили летом на 9-м трамвае до Лесного (Политехнический институт), а потом шли пешком мимо небольших малоэтажных домов по Тихорецком проспекту Непокоренных. Бабушка умерла в 1925г., теперь вместе в ней покоятся моя мама Анна Васильевна и дядя Леня — муж тети Жени (маминой сестры). Среди моих друзей были сыновья моей крестной Анны Николаевны Кругловой Боря и Толя; они были немного старше меня. Крестная была старшей дочерью наших соседей стариков Черничкиных, но жила отдельно во флигеле нашего дома с мужем Николаем Петровичем. Наши семьи были дружны. В 1940г. У Кругловых родился еще один мальчик — Володя. Во время блокады умерли от голода Боря, Толя и Николай Петрович. Крестная выжила вместе с Володей.

 

Поскольку война стерла из моей памяти подробности довоенного времени, пора, наверное, рассказать побольше о нашей семье. Папа, Сергей Иванович Куракин, родился в 1898г. В деревне Медведки Погорельского уезда Тверской губернии в крестьянской семье. Его отец (мой дед), Иван Моисеевич, мать, Устинья Прохоровна (урожд. Штиблеткина) в 1907г. Уехали из деревни в Петербург, где дед весьма неуспешно занимался мелкой торговлей (вразнос как коробейник, маленькая лавочка, чайная или маленькая столовая). Впрочем, об этом времени папа оставил свои записи. Бабушка естественно была рядом с дедом и переносила все тяготы жизни вместе с ним. В 1915г. У них родился 2ой сын, мой дядя Василий Иванович. Надо сказать, что детство моего папы было нелегким, так как дела коммерческие у деда шли из рук вон плохо, приходилось работать и ему — мальчиком при лавке и на побегушках. Несмотря на хорошие способности маленького папы, в частности к рисованию, он окончил всего 2 класса начальной школы. Больше учиться дед ему не дал (или не мог дать). По жизни, однако, отсутствие сколь-нибудь серьезного образования, не проявлялось каким-то негативным поведением или глубокой безграмотностью. Природой в него было заложено стремление к самообразованию. Что таковое было, можно судить по его грамотному письму, четкому выражению мыслей. О юношеских годах папы я, к сожалению, ничего не знаю. Наверное, он рассказал бы о них в начатых записях-воспоминаниях, но записи прервались, очевидно, по причине плохого здоровья в период 1953-55гг. Из существующих записей остается предположить, что после того, как дед забрал папу из школы, не дав ему даже закончить учебный год, папе пришлось работать вместе с отцом в его торговле. Это длилось до 1917г., когда в феврале месяце его призвали в Царскую армию (об этом можно прочесть в его записях). Мама, Куракина (Иванова) Анна Васильевна, родилась в 1897г. В деревне Власово Старицкого уезда Тверской губернии. Она также, как и папа, в начале 20-го века вместе с родителями переехала в Петербург. К сожалению, я почти ничего не знаю о ее родителях, моих дедушке и бабушке. Слышал, что дедушка Василий работал до революции вожатым трамвая (очевидно, конки). У мамы была сестра, тетя Женя, 1906 или 1908г. рождения. О судьбе деда Василия я ничего не знаю, а бабушка жила вместе с тетей Женей и умерла во время блокады. Первенцем в нашей семье был мой брат Коля 1925г. рождения. До войны он успел закончить 9 классов, по рассказам папы был очень способным, хорошо рисовал, занимался в кружке геологией. Умер от голода в феврале 1942 года. Блокадные дни, голод стерли детскую память о довоенных счастливых днях. Поэтому о Коле я помню только отдельные эпизоды. Война обрушилась на нас так внезапно, что не все смогли вынести тяготы борьбы за жизнь в условиях бомбежек и голода. В 1928 году в нашей семье родилась девочка, моя сестра Лидочка. Я родился в ноябре 1932 года, поэтому, я думаю, она нянчила меня и играла со мной, но опять я ничего не помню. Умерла Лидочка в 1936 году в деревне (Медведки или Власово) — не помню, от дифтерии. Возможно, и я был в этом время там же, так как смутно помню отдельные детали деревенской жизни. Конечно, это было страшной трагедией для мамы и папы. Мама, по рассказам знавших ее людей (друзей семьи, соседей), была добрым, мягким человеком, она была домохозяйкой и работала только в молодости (на фармацевтической фабрике). Главой семьи, конечно, был отец. Папа с мамой обвенчались в 1923 году.

 

Война для нашей семьи началась во время сборов к радостной поездке в Лесное на 9-м трамвае к двоюродной сестре мамы, тете Ане Осьминой. Был чудесный летний день. Дом Осьминых находился в парке при Политехническом институте. Муж тети Ани преподавал в институте и по совместительству работал инженером на заводе «Русский дизель». Мы иногда ездили к ним в гости (тут я повторяюсь). Наверное, я воспринял весть о войне по-детски, потому, как не помню об ощущении страха, да и как реагировали родители не запомнил. В условиях советской действительности большинство населения не имело представления о возможных трагических последствиях начавшейся войны, некоторые полагали, что война закончится через месяц-два победой над фашистской Германией. Однако, уже 8 сентября началась блокада города. Начались бомбежки, постоянные воздушные тревоги. Бомбоубежище было в соседнем доме и мы бегали туда с нашего 5-го этажа. В школу с 1 сентября я не пошел, да и Коля, который должен был учиться в 10-м классе, тоже остался дома. Начался голод. Большинство людей не имело продовольственных запасов, паек по карточкам в условиях блокады был мизерным. В памяти остались бомбежки, воздушные бои между нашими и немецкими летчиками, зенитная пальба, аэростаты. Все это мы наблюдали, когда еще были силы в летние и начальные осенние дни. Память не зафиксировала дни, когда мы втроем уже слегли ослабленные голодом. Очевидно, это были зимние дни. Зима 41/42 годов была очень холодной. На ногах у нас был только папа. Он работал на «Русском дизеле» в модельном цехе и участвовал в пожарной дружине. В квартире мы были одни. Соседи старики умерли ранее, а Мария Николаевна почему-то отсутствовала. Зима 41/42 годов была самым тяжелым периодом во всех блокадных днях. Суровая зима, 125 граммов хлеба — дневная пайка иждивенца — и 250 граммов — трудящегося человека, ожесточенные обстрелы и бомбежки. Из устройства нашего быта в эти дни запомнилось то, что в зимнее время мы жили на кухне. Ведь в это время не было воды в кранах, отопление было печное, и на кухне было легче сохранить относительное тепло. Для наглядности привожу примерный план нашей квартиры: Голод, продолжительный и безнадежный, страшно сказывается на психике человека: притупляются естественные чувства присущие человеку. Я не помню подробностей быта этих страшных дней. Мы, это мама, Коля и я, были истощены и лежали на кухне (я с мамой), а Коля — у нас в ногах на сундуке. Наверное, мы вставали иногда, но больше лежали, так как не было сил, кроме того было жутко холодно. Папа утром уходил на завод и поздно вечером возвращался. Наверное он чем-то нас подкармливал, но и сам еле держался, опухший от голода. Коля умер в ночь с 9 на 10 февраля 1942 года, умер тихо, во сне. Просто утром не проснулся. Похоронили его в общей могиле на Серафимовском кладбище. В марте 1942 года, не помню какого числа, на нашем этаже в соседней квартире произошел пожар, который перекинулся на нашу квартиру. Огонь заметил я. Это было ночью. Я лежал рядом с мамой, не спал и вдруг увидел в стеклянном окошке над дверью кухни отражение огненных языков. Папа спал рядом на кухонной плите. Я разбудил его и он выскочил в коридор. Огонь пробился из соседней квартиры через тонкую перегородку хозяйственного шкафа (в той квартире был такой же шкаф, смежный с нашим). Огонь бушевал в этом шкафу, частично в коридоре. Еще бы немного и он отрезал бы нам путь к выходу на лестницу. Папа вызвал пожарных и те начали работать. В соседней квартире №15 жила семья врачей, но они отсутствовали, очевидно, эвакуировались. Квартира была закрыта. Очевидно, туда забрались воры, зная, что семья эта не была бедной и случайно или нарочно подожгли ее. Огонь коснулся и нашей комнаты. Поэтому нас временно переселили во флигель во дворе. Жили мы там недолго и вскоре вернулись к себе. Очевидно, этот пожар окончательно подорвал истощенный и больной организм мамы. Она не отличалась крепким здоровьем и раньше, а в этих страшных условиях, когда на глазах умирает старший сын — первенец Коля, а последние силы и переживания отдаются младшему, то есть мне, здоровье отказало ей (хотя питание и паек в это время несколько улучшился) и 21 апреля 1942 года, во сне мама умерла. Я не помню, чтобы я плакал (наверное, все-таки плакал), когда мы с папой обмывали ее на полу нашей комнаты. Папе как-то удалось похоронить ее более-менее по-человечески, в некрашеном гробу, одетую по обычаю в последний путь. Папа нашел где-то большую плоскую тележку с большими колесами. До сих пор у меня перед глазами эта тележка с мамой и папа, увозящий ее по Лесному проспекту на Богословское кладбище. Похоронил он ее в могилку своей мамы, умершей в 1925 году. Теперь там лежит еще и дядя Леня — муж ее родной сестры, моей тетушки Жени.

 

После смерти мамы прожили в Ленинграде ровно 2 месяца — 23 июня 1942 года мы с папой эвакуировались в город Коломну. Папа был направлен от завода «Русский дизель» на Коломенский паровозостроительный завод, который тоже работал для фронта. Подробностей эвакуации, к сожалению, не помню. Запомнил лишь, что ехали мы по ветке мимо Богословского кладбища, и поскольку наша могилка с краю на виду железной дороги, мы с папой еще раз мысленно попрощались с мамой. Не запомнил я и названия места на берегу Ладожского озера, где мы погрузились на небольшое военное судно Ладожской флотилии. Нам повезло, в этот день был дождь и низкая хмурая облачность (не летная погода). На судно грузились по шатким сходням и моряки ребятишек заносили на руках. Переход через озеро на другой берег проходил под дождем и, возможно, это нас спасло, так как немцы, как правило, бомбили всех подряд. Названия места, где мы причалили тоже не помню. Оно, конечно, находилось за кольцом блокады и к нему подходила железнодорожная ветка. Запомнилась большая открытая площадка вблизи железной дороги и масса людей, в основном женщин и детей, со своими узелками и пожитками — с тем, что можно было унести на руках. Что-то было и у нас с папой. Подали товарный состав из так называемых теплушек. Как мне казалось, в каждую теплушку грузилось 4 семьи (а может быть и больше), так как части вагона по обе стороны от раздвигающихся дверей делились на двое: нижнее место на полу, верхнее — на сооруженных полатях. Мы с папой, по-моему, разместились на верхнем месте. Ехали мы до Коломну 7 дней. К сожалению, память и здесь мне отказала, детали переезда не помню. Здесь, наверное, следует повториться, что память моя, очевидно, пострадала от недоедания и отсутствия нужных для детского организма элементов питания.

 

В Коломне вначале всех эвакуированных разместили в зрительном зале Дома Культуры. Какое-то время мы находились там со своим скарбом. Очевидно, постепенно всех расселяли куда-то. Мне запомнилось, что вначале мы жили на какой-то частной квартире. Очевидно, нам был выгорожен какой-то угол, так как я запомнил, что к хозяйке часто наведывались офицеры. Играл патефон, было застолье. Видно приглашали к столу и папу, так как запомнились нескромные шутки в его адрес. Зиму 42/43 года мы жили уже в частном деревянном доме, где у нас была комнатка. Из пребывания там запомнился пир, который устроил для нас двоих папа. На дедовы золотые часы он, видно, выменял у кого-то продукты и как-то сварил целый чайник (именно медный чайник) рисовой молочной каши. Этот пир я запомнил на всю жизнь. Жалею, что не сохранил этот чайник, как реликвию (а ведь он путешествовал с нами из Ленинграда и служил нам еще в Лианозове). В этом доме запомнился квартировавший там солдат. Он обитал в соседней комнатушке, где стояла кровать, а под ней он хранил несколько буханок хлеба. Был он какой-то подозрительный: на службу не ходил, а ошивался по базару. Впоследствии он куда-то исчез. Где-то в начале 1943 года, возможно весной, мы перебрались в поселок Щурово, это невдалеке от железнодорожной станции Голутвин, и на шоссе Москва — Рязань. Там было несколько 2-х этажных бараков, возможно, относящихся к Коломенскому паровозостроительному заводу. В одном из бараков, в незаселенной квартире, обосновались и мы с папой... на кухне. Почему на кухне? Да потому, очевидно, что там была печка и место, где можно было устроить спальное место на двоих. Насколько мне помнится, комната рядом с кухней была пуста, без мебели. Переселение в Щурово дало нам возможность посадить картошку — наверное, выхлопотал кусок земли папа, а может быть позаботился завод. Однако в Щурове поблизости не было школы, и я не учился, как, впрочем, и наши соседские дети. Может быть и можно было бы где-то устроить меня, но, очевидно, это было далеко и папа боялся отпускать меня от себя. За нашим бараком, вдоль шоссе, был лес. Нам выделили часть сарая для хранения дров. Началась моя трудовая жизнь по ведению нехитрого хозяйства. Папа уходил на работу рано, часов в 6, а приходил поздно вечером. Работали по 12 часов, а ему еще надо было ехать на поезде из Голутвина до Коломны. Здесь я, возможно, ошибаюсь в географии. По карте Голутвин ближе к Москве, являясь как бы пригородной станцией города Коломны. А по моим воспоминаниям Щурово находилось на левом берегу реки Оки, недалеко от впадения в нее реки Москвы. По зрительной памяти, пересекая по мосту Оку, можно было видеть впадающую реку Москву. Может быть была железнодорожная станция Щурово, а Голутвин я помню в другой связи. Мои заботы по хозяйству заключались в приготовлении ужина к возвращению с работы папы. У нас уже водилась картошка и мне запомнился приготовленный мной котелок картошки. Она была разваристой и необыкновенно вкусной. Очевидно, я топил и печку, потому что мне запомнилось, что при отсутствии спичек, я научился добывать огонь с помощью фитиля и кресало — пару кусков кремния. Второй моей важной заботой была заготовка дров. Почему-то власти не обеспечивали жителей дровами и, благо лес был рядом за сараем, я ходил и таскал на плечах довольно тяжелые колобахи. Как-то, испытывая в душе свой характер, я отправился за дровами с санками по рязанскому шоссе в сторону от поселка. Был не самый поздний зимний вечер я ясными звездами на темном небе. Кто-то из соседей удивленно спросил, куда это я собрался один на ночь? На что я не без бахвальства ответил: «Я не один, я с топором!». Конечно, мне было страшновато, но хотелось доказать, что я могу. Дело в том, что в отдалении от поселка, возле шоссе в лесу были штабеля заготовленных дров подходящего для мальчишеских сил размера: приблизительно по 1 метру. Брать их было, понятно, нельзя, но много ли унесет-увезет 11-летний мальчишка. Согрешил я здесь, кажется, один раз, в основном же дрова я заготавливал в лесу, за околицей поселка, невдалеке от барака и сараев. Там нужно было выбрать полено или небольшое короткое бревно, взвалить его на плечи и тащить. В это зимнее время через эти места тянули газопровод Саратов — Москва. Была вырублена широкая просека, и на ней работали пленные немцы под охраной конвоя. Запомнился эпизод из жизни пленных, подсмотренный из любопытства: зимние сумерки в лесу. Крепкий мороз. Пленные жгут костер и, по всей видимости, пекут картошку. Одеты они как попало, шеи и ноги обмотаны какими-то тряпками. Один молодой по виду немец в обиде на своих товарищей плакал из-за того, что его обделили и украли его картошку. Конвоиры нас не гоняли, и я, глядя на этих жалких голодных вояк, почему-то испытывал не ненависть, а жалость. Впоследствии, ближе к окончанию войны, пленным немцам разрешали ходить по домам и просить еду или менять на нее какие-нибудь рукотворные безделушки. Я не помню случая, чтобы кто-нибудь в этих случаях обращался с ними грубо. Еды могли не дать, потому что сами были голодны, но обижать поверженных не приходило даже в голову. Были в нашем бараке и ребятишки, но в основном малолетние и только Ленька, чуть постарше меня, озорной заводила. Отцов, конечно, не было, все на фронте или на заводах. И мы были предоставлены сами себе. Делали рогатки и стреляли по воробьям. Помню кто-то сказал, в оправдание жестокой шалости, что они, мол, таскали гвозди, когда распинали Христа. Учились добывать огонь кресалом — два куска кремния и фитиль из хлопчатобумажной веревки. Недалеко от барака, на Рязанском шоссе, был КПП и шлагбаум. Редкие грузовики останавливали, проверяли документы. Ленька с ватагой ребятишек с большими железными санками цеплялся за остановившийся грузовик, и мы летели по заледенелому шоссе, вцепившись руками в железные сани. Машина набирала ход, санки вибрировали и мотались по шоссе. Не имея больше сил выдерживать эту вибрацию, мы кричали Леньке: «Отцепляйся!». Потеряв тяговую силу, санки крутились по льду шоссе, и мы, как горох, летели в спасительный снег. Рискованный мальчишка был Ленька, и немного позже из-за этого случилась с ним страшная беда. По слухам, у них короткое время гостил отец, отпущенный ненадолго из проходящей части. Будучи дома, он необдуманно оставил в ящике стола запалы от гранаты — этакие маленькие закрытые цилиндрики. На горе, они попали на глаза Леньке. Собрав вокруг себя ребятню, он вооружился молотком и гвоздем и стал бить по запалу. Запал взорвался и Леньке оторвало два или три пальца, и что самое страшное — повредило глаза — он ослеп. Почему я не оказался в его компании, не помню. Может быть, был занят хозяйством, может быть, просто не знал, что он замышляет. Взрыв запала был,очевидно, узконапраленным, и находившаяся в полуметре сестренка Леньки и другие не пострадали. Случилось это летом или осень 1944 года. В начале 1945 года папа увез меня в Лианозово. Впоследствии я слышал, что Ленька зарабатывал милостынью, ходя по вагонам и исполняя грустные жалобные песни. Горя-то в то время было ох как много. Как-то папа, очевидно, получил маленький отпуск или отгулы и уехал на пару дней в Луховицкий район в местные деревни, чтобы добыть что-то съестное, обменяв его на какие-то вещи. Что это были за вещи и что он привез съестного, я не помню, но что-то, очевидно, было. В числе прочего привез и мешок махорки. Он курил, но махорки было много, и он выделил часть для обмена табака на что-нибудь уже у солдат. Занимался этим я. Невдалеке от нашего поселка, за железной дорогой, стояла воинская часть, и я несколько раз ходил туда. Солдатам, очевидно, не хватало табака, и они меняли у меня какой-нибудь замусоленный кусочек сахара или еще чего-то на стакан махорки. Может быть, в обмене присутствовали и другие продукты, но я почему-то запомнил сахар (впрочем, это ясно почему). Воспоминания об эвакуации в детской памяти, ослабленные недоеданием, недостатком продуктов, необходимых детскому организму, носят обрывочной характер. Запоминались эпизоды, некоторые лица, соседские ребятишки, нехитрые детские забавы. Книжек в то время я не видел, радио не было. Наверное, папа рассказывал мне, как идут дела на фронте, но в памяти осталось — что осталось.

 

В конце 1944 года у папы был отпуск, и он уехал на несколько дней в Москву. Очевидно, это было возможным, война шла к концу. Москва от Коломны недалеко, но основная причина, наверное, в том, что в Москве жили земляки. Папа и мама были родом из Тверской губернии, и в начале 20 века (где-то в 1905-1907 годах) уехали с родителями в Петербург. Кто-то из других семей и в другое время оказался в Москве. Где-то в 1930-х годах оказалась в Подмосковье — а именно в Лианозове — моя будущая мачеха, Соломонида Емельяновна Шуваева. Они поселились с отцом в кооперативно-отстроенном одноэтажном бревенчатом доме на 4-5 семей в 1936 году. Семья Шуваевых была старой веры. Емельян был, по рассказам, крепкий хозяйственный мужик, вынужденный, очевидно, бежать из деревни, спасаясь от раскулачивания. У Соломониды Емельяновны была сестра, которая впоследствии жила в Мурманске. К моменту встречи с папой Соломонида Емельяновна была вдовой, с маленькой дочкой Машенькой (1938 года рождения). Муж Соломониды Емельяновны - Земенков Сергей — к тому времени умер. Слышал, что он и Соломонида Емельяновна какой-то период были в заключении, но за что не знаю. Земенков Сергей был, как говорили в то время, «из бывших» - из дореволюционной интеллигенции (он был значительно старше С.Е.). Шуваевы были из одной деревни с папой — Медведки — следовательно, земляки.

 

...Известие о том, что переезжаем и что у меня будет мачеха меня не обрадовало. Уже третий год мы жили без мамы; папа очень хорошо ко мне относился, но я по-детски отнесся к этому с ревностью. Переезжали мы в Лианозово в апреле 1945 года, собственно, папа отвез меня туда, а сам вернулся на завод и приехал в Лианозово позже. Опять же не помню деталей отъезда из Щурово и переезда в Лианозово. Помню, что тяжело входил в новую семью. С.Е. долгое время никак не называл; между нами были какие-то взаимные обиды, разрешить которые могла бы, наверное, С.Е., но видно не умела. Но в общем, конечно, я уже был под присмотром и заботой женщины. Поскольку это был загородный дом на 4 семьи, у каждого был огород, садик, сарай и другие бытовые сооружения. Естественно, меня через некоторое время стали привлекать к посильному труду. 

 

Запомнился День Победы, 9 мая. Кто-то принес это радостное известие. Рядом с нами была территория детского сада Министерства Черной металлургии. Там звучала музыка, все поздравляли друг друга, плакали. Была чудесная весенняя погода, по вечерам жужжали майские жуки (их почему-то было очень много).

 

Детство в Лианозово Мои первые знакомства с новыми людьми касались тех, кто жил на территории дет. сада. Там проживала во флигеле семья Мауневых; они работали в дет. саду по обслуживанию. Они проявили ко мне какой-то интерес и почему-то прозвали «коренастым». Три года я не ходил в школу и мне предстояло наверстывать упущенное. Я не помню, чтобы я читал книжки в эвакуации, но в Лианозове появилась такая возможность. Книги я любил и читал все запоем. Начальная школа в Лианозове была в квартале между Новгородской и Псковской улицами, минутах в 15-20 ходьбы. Лианозово в те годы было большим зеленым поселком в 13 километрах от Москвы (до Савеловского вокзала) и делилось (по-моему неофициально) на три «подпоселка»: Старый, Новый, Ларинский. Старый (как бы в центре) располагался от станции до Алтуфьевского шоссе; Новый — за Алтуфьевским шоссе. Ларинский (относительно небольшой и, в основном, дачного характера) располагался левее Владимирской улицы до правительственного шоссе (Ворошиловской дачи). Говорили, что эти участки на Ларинском были выделены декретом Ленина для деятелей от искусства и интеллигенции. Наверное, это так потому что кто там жил, мы толком не знали; но участки были с основательными индивидуальными домами, в садах, охраняемых собаками. Лазать в эти сады за яблоками было опасно, но престижно для настоящего послевоенного пацана из местных. Я же был новичок на Архангельской и Владимирской улицах, встреченный, впрочем, местной ребятней с уважением, так как был из Ленинграда, из Ленинграда блокадного, хлебнувший блокадного горя. Дом, ставший мне родным, стоял на Архангельской улице под номером 7. Это был рубленный одноэтажный дом, где проживали 5 семей. Мы занимали северную часть дома; рядом с нами жили Чичкины, уже старики (возможно, «из бывших»). Дед высокий, полный старик был ветеринаром. Я запомнил его в черной шапочке, жилете, стоящим на крыльце. Иногда к нему обращались за помощью местные жителе, владельцы животных. Супруга его — скандальная старушка, почему-то постоянно конфликтовала с нами и относилась к нам свысока. Старики жили здесь постоянно, с внучкой Наташей, под фамилией Запольская; их дочь жила в Москве с мужем, и у них были наездами. Муж у нее был, судя по всему, не совсем нормальный; какой-то несамостоятельный, потерявший свое «Я». Они командовали им и третировали. С Наташей я отучился два года в местной начальной школе. Она была отличницей; ее ругали дома за случайные 4-ки. Это была рослая девочка с длинными косами и немного неестественным румянцем на щеках. Очевидно, благодаря постоянным конфликтам между нашими семьями, мы практически не общались друг с другом, хоть и учились в одном классе. Далее была семья Порожиных: тётя Лена и её взрослый сын Женька. Он уже работал. И я иногда ходил с ним за грибами, в запретную зону (о ней позже). С Порожиными и С.Е. переменные отношения; ко мне они относились хорошо. Южный конец дома занимали две семьи: со стороны улицы — Гамзовы; с внутренней стороны — Мирошины, тётя Катя, её муж и дочка. Мирошины оба работали где-то. О дочке я ничего не могу сказать, т.к. почти не видел. Муж тёти Кати занимался и фотографией, и благодаря ему у меня осталось несколько снимков той поры, сделанных им. Глава Гамзовых — дядя Петя держал корову; у него был на отшибе большой сарай; но всё же он каждый день ходил куда-то на работу. Общение с ними практически не было. Постепенно я знакомился с Архангельской улицей и её обитателями. Улица начиналась от парка и заканчивалась в лесу (или точнее в дубовой роще). Тогда ещё не было окружной автомобильной дороги, и за околицей посёлка был довольно обширный лесной массив: дубы, осины, берёзы. Поскольку вокруг не было выпасов для домашних животных, в этом лесу мы пасли своих коз, другие — коров (но об этом позже).

 

Постепенно я знакомился и со сверстниками. Первым моим товарищем стал Генка Некрасов, который жил в двухэтажном барачном доме сразу за детским садом. Он почему не был принят в компанию местных мальчишек-аборигенов, и я даже как-то вступился за него и подрался с другим Генкой (Носовым), который жил на соседней Владимирской улице. Круг товарищей расширился, когда я стал учиться в школе. В классе я сошёлся с Женькой Игнатовым, который жил в бараке на Киевской улице (примерно на половине пути в школу). Игнатов был знаком с местными шпанистыми ребятами: в его бараке проживал местный авторитет среди взрослых пацанов по прозвищу Замзора-Солнышко. В те послевоенные годы, в годы безотцовщины и голодухи, подростки был зачастую агрессивными, подражающими шпане. Мой каждодневный поход в школу часто сопровождался стычками с местными. Дело, однажды зашло далеко, и Женька Игнатов обратился к Замзоре за помощью, очевидно, объяснив ему, кто я и откуда. Замзора, очевидно, не был лишён благородства. Он вступился за меня слегка проучив моих обидчиков (их было двое), и с тех пор меня уже не трогали. К сожалению, наше общение с Ж. Игнатовым закончилось после четвёртого класса. Он стал учиться в Москве, как сложилась его жизнь не знаю, но тёплые воспоминания о нём до сих пор во мне. Запомнился по начальной школе Колька Романов и Саша Пимент. Ребятишки в то время, по большей части, были лишены всяких вкусностей и сладостей. Отчасти из-за этого, отчасти из-за озорства и ухарства среди пацанов было проявлением удальства и смелости забраться в соседний сад и стрясти яблоню. Плодовых садов в наличии было не много и хозяева их были, как правило, благополучными по жизни. Поэтому эти набеги не считались большим грехом и в общем-то не приносили большого урона хозяевам. Напротив нашего дома была большая усадьба с множеством яблонь. Жили там Егоровы. Это была их дача, а в Москве — основное жильё. Участок был огорожен сплошным забором. Не удержался от этого «подвига» и я — поучаствовал в набеге на Китайку (сорт яблок — мелких и сладких) — но это был единственный раз. Одно время я дружил с Лёнькой Емельяновым из соседнего дома. Дружба наша была короткой, т.к. Емельяновы вскоре куда-то переехали, но Лёнька успел проявить отвагу ради меня. Это было в 1946 году. Мы собирались с папой в Ленинград — папа хотел, видно, зацепиться за родной город, найти работу, жильё. Предстояло расставание с другом и Лёнька решил снабдить меня на прощанье яблоками. Вожделенным объектом был сад Марьи Петровны — Петрихи, как её звали пацаны. Это была пожилая женщина, которая жила одна в крайнем доме, около парка. Она подрабатывала, выхаживая и выращивая собак — немецких овчарок. У неё был большой сад с множеством яблонь. Собаки, конечно, охраняли его, но как правило, были привязаны. Операцию провели со стороны оврага (у парка). Я был на «стрёме», а Лёнька нырнул в лазейку под колючей проволокой. Тряханул крайнюю яблоню, набил за пазуху десятком ядрёных антоновок и тут залаяла собака. Как пуля Лёнька нырнул в лазейку и скатился в овраг. Это были, конечно, самые вкусные яблоки в моей жизни, сдобренные верной дружбой Лёньки. Длительной и тёплой была дружба с Женькой Алексеевым, который жил в маленькой комнатушке в двухэтажном коммунальном доме под номером 5. Женька был маленького роста, за что его С.Е. Называла за глаза лилипутом. Расти и развиваться физически детям в то голодное время было трудно даже хорошо сложенным от природы, чего был лишён мой друг. Отец у него погиб на войне, мать тётя Тоня постоянно была на работе. Я часто бывал в их убогой комнатушке, у нас были какие-то общие дела, игры.

 

Вообще Лианозово в моей жизни занимает большое место. Вообще Лианозово в моей жизни занимает большое место. Я появился там, когда мне шёл 13-й год. Позади было счастливое, тёплое довоенное детство, потом ужасы блокады и жизнь в эвакуации, далёкое от благополучного детства. Четыре года я не ходил в школу. За спиной был только довоенный первый класс. Читать и считать я умел, остальной опыт постигал на практике. Какой же это был опыт? Бог оградил меня от дурного влияния улицы. Первый год эвакуации мы переселялись с места на место, а когда осели в Щурове, я стал папиным «тылом», занимался хозяйством. Были ли у меня книжки в это время — не помню. Наверное, что-нибудь было — ведь кругом были люди и детишки, и что-то, наверное, читали. В Лианозове же я сразу пошёл в школу, в третий класс, пропустив второй. Конечно, были библиотеки, соседи, да и в нашем доме что-то было из детской и взрослой литературы. К тому времени я уже приблизился к подростковому возрасту. Я осознавал, что пропустил года и не учился. Надо было навёрстывать. Читать я любил и читал многое, но конечно же, то что было интересно мальчишке в этом возрасте. На соседней Владимирской улице, невдалеке от нас жили Макеевы, тоже в коммунальном одноэтажном доме. Каким-то образом я сошёлся с их сыном Колькой. С ним мы много времени проводили за шахматами. Кто меня научил в них играть — не помню. Наверное, Колька. Он опережал меня по учебе; учился, кажется, в Москве, впоследствии поступил в военно-воздушное училище.

 

4-й класс начальной Лианозовской школы я окончил в 1947 году. Встал вопрос, в какой школе мне учиться дальше. Лианозовская средняя школа находилась в так называемом Новом поселке за Алтуфьевским шоссе. Это было довольно далеко от Архангельской улицы. Время было неспокойное, много шпаны, подросткового хулиганства. Лианозово в то время было поселком Краснополянского района Московской области. Папа побоялся отдать меня в среднюю школу Нового поселка и предпочел устроить меня каким-то образом в 203-ю Московскую мужскую школу (в то время было раздельное обучение). Это было для меня большим событием. Мне было уже без малого 15 лет, для 5-го класса — переросток. В моральном плане спасало то, что в это время я не был «белой вороной» - таких переростков в послевоенные годы в школах и других учебных заведениях было много.

 

Остановлюсь немного на житейских проблемах нашей новой семьи в те годы. Так сложилось по жизни, что и мой папа и Соломонида Емельяновна (так звали мою мачеху) не имели какого-либо специального образования. Оба, каждый в свое время, мигрировали со своими родителями из деревни в Тверской губернии в города (в Петербург и Московскую область). Причем, если мой дед Иван Моисеевич перебрался с семьей в Петербург в 1907 году, то дед Емельян оказался в Лианозове в 1930-х годах (судя по всему, бежали от раскулачивания). Они были крепкими крестьянами и, тем паче, староверами. Перед войной папа, благодаря своему общему интеллектуальному уровню простого человека, работал служащим в одной из заготовительных контор Апраксина двора, а затем на заводе «Русский дизель» в модельном цехе. Все это за счет своих внутренних способностей. С.Е. Работала где-то в торговле. Таким образом, когда папа уволился с Коломенского завода и приехал в Лианозово, очевидно, перед ними встала проблема, чем заниматься, чтобы прокормить семью. Жили мы все эти годы, вплоть до папиной кончины, очень бедно. В Лианозове было негде трудоустроиться — заводы в Москве требовали рабочих со специальностями. Я знаю, что одно время они занимались продажей фуража от какой-то торговой организации, были попытки держать животных — корову, поросят, коз. Опыт с коровой не удался. Корова, помню, была белая и большая, но молока давала мало. Подходящего хлева для нее не было, держать ее приходилось в тесноте сарая, построенного еще дедом Емельяном, да и с выпасом были трудности. Так что корова просуществовала у нас недолго. С козами дела обстояли лучше: габариты меньше, животные смышленые, да и пастухов было двое — я и Машенька. Мне, конечно, доставалось больше пасти их, так как был старше и дееспособнее. Пасли мы их за околицей (в конце наших улиц была роща из дубов и осин). Роща была небольшой, тянулась до оврага, за которым начиналась запретная зона — окрестности дачи Ворошилова. Травы хорошей в роще не было, т.к. пасли там животных со всей округи. Чтобы как-то накормить коз получше, я иногда забирался на осины и ломал им ветки. Забираться было трудно, т.к. осины были довольно толстые, стволы у них толстые и без сучков внизу. К тому же, гонял нас и лесник за это. Иногда, отчаявшись накормить коз как следует, я решался пересечь границу запретной зоны — асфальтированное шоссе к даче Клима. Мы тихо и скрытно подкрадывались к шоссе. Козы в этой ситуации были моими единомышленниками. Они чувствовали опасность, навострив уши и следуя за мной по пятам вместе с маленькими козлятами. Я выглядывал из кустов на шоссе и, если не было вблизи охранника, стремглав пересекал шоссе и мгновенно утопал в густой траве и кустарнике запретной зоны. Козы также молниеносно пересекали шоссе и исчезали в зелени. Чтобы не обнаружить себя перед охраной, мы несколько углублялись в зеленый массив. Козы тихо паслись, наедаясь впрок, я отдыхал. Возвращались, также осторожно пересекая шоссе. В запретной зоне вокруг дачи Ворошилова был прекрасный лиственный лес. Дача была огорожена колючей проволокой, затем через метров 50 высоким деревянным забором. В грибную пору мы ходили сюда за грибами. Иногда нас обнаруживала охрана (но редко) и выпроваживала обратно, но задержаний каких-то последствий не было. За нашей рощей, там где теперь окружная шоссейная дорога, был неглубокий овраг, а за ним колхозные земли с клевером. Однажды я чем-то увлекся и не заметил, как козы зашли на этот клевер. Наевшись его, очевидно, больше других, одна из коз, Минка, стала на глазах раздуваться. Я уже был с ней дома. Родители всполошились — коза могла погибнуть и виновником был я. Приготовили смесь из керосина и подсолнечного масла, раскрыли ей пасть и вылили в нее пол литра этой жидкости. Затем я погнал ее по улице до рощи и обратно, не давая остановиться. Меня сменяла Маша. После второго круга — ее «пронесло», и коза была спасена. *** Подспорьем для нашей семьи был также небольшой огород возле дома, несколько кустов черной смороды и 2-3 яблоньки. Был небольшой участок 1,5-2 сотки и под картофель вначале на краю оврага за Архангельской улицей возле парка. В обработке этого участка принимал весомое участие я, так как к тому времени имел опыт в выращивании картофеля в период эвакуации в поселке Щурово. Позже это участок поселковые власти заменили на другой за окраиной в сторону Бескудникова. Были в нашем саду возле дома и цветы, почему-то преимущественно георгины и флоксы всяких цветов. Цветы не только радовали взор, но и участвовали в пополнении семейного бюджета. Эта часть общего труда целиком лежала на плечах Соломониды Емельяновны. Она вставала рано утром, собирала огромную охапку цветов, накрывала легкой тканью и куда-то уезжала, но наверняка в Москву. Возвращалась домой, как правило с покупками, которые не вырастишь на огороде и небольшими деньгами в кошельке.

 

Куракин Сережа

С сентября 1947 года я стал ежедневно ездить в Москву, так как стал учеником 203-й Московской мужской школы. Что такое в то время ездить из области в столицу каждый день к 9 часам утра? Надо было встать ранним утром, позавтракать. Собраться и идти на станцию к поезду. И так каждый день независимо от погоды. До станции я шел минут 20-25, месил глину Архангельской или Владимирской улиц, теряя калоши. После Вологодского переулка путь на станцию шел через лесопарк и там не было так грязно, но было темно, а при пересечении небольшого оврага нужно было еще постараться не зачерпнуть воды, пересекая по шатким мосткам ручей. В то время через станцию проходили пригородные поезда на паровозной тяге. Они шли на Москву из Любни или Дмитрова, везли в столицу трудящийся и учащийся люд, а вечером возвращали обратно в область в бараки, частные дома, кого-куда. Не помню, чтобы когда-то я покупал билеты, контролеров тоже запомнил. Вагоны были со ступеньками при входе, и при хорошей погоде можно было ехать, сидя на них. Вместо портфеля у меня была полевая военная сумка, старая и непонятно из какого материала. Поэтому руки у меня были свободны, что было очень важно при поездке на старых пригородных поездах. Пассажиры порой висели гроздьями на подножках, стояли на буферах между вагонами, а иногда забирались и на крыши вагонов. Так, конечно, было не всегда, но перед началом рабочего дня на заводах, особенно при каком-то сбое в расписании — зачастую.

 

Еще трудно было влезть в поезд на Москву во время какого-нибудь значительного футбольного матча на стадионе Динамо на Масловке. Футбол в послевоенное время был для истосковавшегося по нормальной жизни народа чем-то большим, чем просто спорт. Болели все, играли, кто мог бегать. Для пацанов же это было основное увлечение. Конечно, кто-то покуривал, играли в карты (но не на «интерес», а так), лазали летом за яблоками в богатые сады, но в футбол играли на любой подходящей площадке, как правило стареньким залатанным мячом. Играли улица на улицу, поселок на поселок. В 203-й школе я пристрастился к футболу еще больше.

 

Освоившись в новом коллективе, я через некоторое время подружился с интересным пареньком Пашкой Максимовым. Он был Москвич, жил в доме рядом со школой на Новослободской улице. У ребят, живших в Москве, было больше возможностей для полезного досуга. Вот и Пашка занимался в авиаконструкторском кружке. Он мастерил сверхлегкие модели самолетов. Делал он их из специальной соломы — сухих тонких былинок и стебельков. Они были разной толщины и в зависимости от этого использовались для разных деталей модели. Плоскость крыльев изготавливалась из специальной эмульсии, которая наносилась на каркас крыла, как мыльная пленка при получении мыльных пузырей. При всей эфемерности конструкции такой модели у нее еще был и мотор!!!. Его, конечно, можно было условно назвать мотором, но легкий пропеллер он все-таки вращал. Мотор представлял из себя жгут тонких резинок (тех из которых набирают резинки для трусов). Одним он каким-то образом крепился к под хвостом модели, а другим был связан с пропеллером. Весила такая модель 2-3 грамма. На демонстрацию полета своей модели Пашка как-то позвал меня. Запустили мы ее в спортзале. С помощью пропеллера он закручивал резиновый жгут до отказа и пускал модель. Похожая на стрекозу модель летала под потолком спортзала пока раскручивался жгут и потом плавно планировал вниз.

 

С Пашкой ходили мы и на футбол, на стадион «Динамо». Причем иногда и без билетов. В то время на центральные матчи билетов было не достать, да и денег у нас зачастую не было. Поэтому мы вливались в армию безбилетников. Часа за 2 до начала матча вокруг ограды стадиона начинала патрулировать конная милиция. Несколько раньше мы с Пашкой перелезли через металлическую узорчатую ограду и оказались на территории стадиона, но не на арене. Между ареной и забором была как-бы парковая зона, где можно было проводить время в ожидании матча. Но примерно за час до начала матча начиналось прочесывание толпы. Между забором и чашей начинала двигаться шеренга солдат НКВД и служащих стадиона, отжимающая безбилетников к выходу и оставлявших за собой счастливчиков — обладателей билетов. Билеты на каждый матч печатались разные, поэтому показать старый было невозможно. Мы с Пашкой заметались, как мыши в ловушке, и в последний момент нырнули в открытую дверь котельного отделения в подвале под чашей. Из окошка на уровне земли мы наблюдали за шеренгой солдат, и когда они прошли вылезли наружу. Второй волны прочесывания обычно не было. Минут за 15-20 начинался пуск зрителей на трибуны по секторам. У каждого входа стояли контролеры. Каких-либо серьезных ограждений около них не было. Обычно у каждого входа собиралась и группа безбилетников, как-то умудрившихся остаться на территории стадиона. Как только около контролера случалась заминка (как правило, организованная теми же безбилетниками), толпа пользовалась моментом, дружно напирала, оттесняла контролеров и неслась по лестницам на трибуны. Места таким «партизанам» доставались на ступеньках или наверху стоячие. Это были 1947-1949 года. Власти и, конечно, администрация довольно лояльно относились к нашей публике. Были это, в оновном, мальчишки, влюбленные в футбол. Поэтому тех, кто сумел прорваться на арену уже не трогали. Армия болельщиков в то время здорово отличалась от теперешней. На матчи ходили все слои тогдашнего общества, любившие футбол и зачастую гонявшие мяч на любой подходящей площадке. Не было, как сейчас организованных фанатов, всяких кричалок, «волн» и уж каких-либо драк между болельщиками. Ни у кого и в голову не приходило заниматься вандализмом. Все это пришло к нам с запада вместе с другими «прелестями». Признаюсь, что такая технология посещения матча была у меня с Пашкой только однажды. Поэтому, очевидно, и запомнилась так хорошо на всю жизнь. Когда же удавалось достать билет и была денюжка от папы на это, я шел на стадион обычным путем. Смотреть на зеленое поле стадиона, наблюдая за игрой таких мастеров, как В. Бобров, Б. Пайчадзе, Дементьев, Хомич, Симонян и другие было для мальчишки настоящим счастьем.

 

Обобщенные ощущения и воспоминания об учебе в 203-ей школе - это доброе отношение ко мне учителей и ребят, это мое вхождение в нормальную цивилизованную жизнь, после страшных месяцев блокады, голодной, без детских радостей жизни в эвакуации. К сожалению, моя «дырявая» память не сохранила деталей этого трехлетнего периода. Школа располагалась на Новослободской улице, недалеко от пересечения этой улицы с Сущевским валом, в 5-10 минутах ходьбы от Савеловского вокзала. Время послевоенное 1947 год тоже полуголодное и, кажется, опасное в криминальном отношении, но в Москве в этом смысле было спокойно. Шпона и явный криминал больше базировался в области и пригородах. Поэтому, очевидно, я благополучно отъездил в Москву из Лианозова в течении 4-х учебных лет (школа+электротехникум). Мальчишеский состав класса определял и наши увлечения и игры. Для меня это были футбол и книги (в основном, приключения, путешествия, книги советских писателей о детях). Классным руководителем в нашем классе был преподаватель географии. Можно сказать, что благодаря ему, это был мой любимый предмет. С охотой и успешно занимался математикой в ее элементарном объеме. 4-х летний перерыв в учебе в период войны не давал мне покоя уже во время учебы в 203-й школе. Имея опыт и достаточную грамотность, чтобы перескочить из первого в сразу третий класс, я вообразил, что смогу перескочить из пятого в седьмой, минуя шестой класс. Увы, подвела меня любимая математика в объеме шестого класса — в основном, алгебра. Дополнительно никто со мной не занимался, дома помочь было некому, поэтому — не получилось! Помню, сильно я расстроился, но преподаватели отнеслись ко мне с участием, и в конце концов, успокоили. В 1949 году, будучи учеником 203-й школы, вступил в комсомол.

 

Заканчивая 7-й класс, в 1950-м году, решил поступать в электромеханический техникум. Мальчишкам в то время присуще было влечение к технике. К тому же этот техникум в то время заканчивал Кольчугин Лев. Я не был близок к нему, но это был парень из нашего окружения, и были какие-то разговоры об этом техникуме и практической пользы его диплома. Поступив в этот техникум, я стал получать какую-то маленькую стипендию. Я не помню, кокой она была в суммарном отношении, но то что была мизерной и ее надо было подтверждать успешной учебой без троек. Техникум находился невдалеке от Московского зоопарка, в здании бывшего собора, переоборудованного в учебное заведение. (?) Путь туда лежал на трамвае (номер забыл), маршрут которого пересекал Новослободскую улицу (вблизи Бутырской тюрьме) и улицы Горького (ныне Тверской). В конце Большой Грузинской я выходил. Маршрут был немного длиннее, чем в 203-ю школу. Я продолжал ездить на поезде, месил глину Лианозовских улиц, возвращался зимой уже в темноте. Учеба для меня давалась нелегко. Очевидно, сказывались задержки в развитии кругозора, «пустые» в плане учебы военные годы. Трудно шла начертательная геометрия и высшая математика. Последний предмет мне даже приходилось пересдавать с тройки на четверку нашему математику по прозвищу Эйлер. Это был увлеченный своим предметом преподаватель, запоминающийся внешностью незаурядного ученого. При всех провалах в памяти, касающейся этого периода моей жизни, его лицо до сих пор стоит у меня перед глазами. Думаю, что он одновременно был и добрым человеком, исправив мою тройку на четверку, понимая прежде всего нашу бедность и важность для меня получения стипендии. Забегая вперед, скажу, что впоследствии, будучи заочником ЛВИМУ им. Макарова, я самостоятельно освоил высшую математику в разделе дифференцирования и интегрирования. С увлечением решал задачи и примеры, находясь в плавании. Ну когда через несколько месяцев приходила пора сдавать экзамены (при возвращении домой и наступлении сроков сдачи зачетов и экзаменов) мои знания «испарялись» в радостях и заботах молодой семейной жизни на берегу. В техникуме у меня были хорошие товарищеские отношения с 2-3 студентами, но развиться в настоящую дружбу они не успели.

 

В ту пору мне исполнилось 18 лет. Я понимал, что я не успею закончить техникум — меня заберут в армию. Это не устраивало меня не потому, что я боялся военной службы, а потому что тогдашний срок службы по призыву 3-5 лет снова увеличивал мой безобразовательный период в жизни. Помощи ждать было неоткуда, поэтому мысль о выходе из этой ситуации меня не покидала. Как часто бывает в жизни, помог случай. На лестничной площадке верхнего этажа техникума на стене был стенд, где регулярно вывешивалась свежая газета «Комсомольская правда». Не помню уже, был ли я постоянным ее читателем (скорее нет), но в этот день я подошел к стенду и в нижнем углу последней страницы «Комсомолки» прочел объявление о приеме заявлений от желающих поступить в Среднее Ленинградское Мореходное Училище на судоводительское или радиотехническое отделение. Условия 7 классов и успешная сдача вступительных экзаменов. Училище готовило специалистов для судов дальнего плавания министерства морского флота. Кажется, в этот вечер я на крыльях летел из техникума домой, в Лианозово. Я сражу же решил использовать этот шанс и вернуться в Ленинград, тем более и специальность радиста на судах дальнего плавания меня привлекала по всем параметрам.

 

Вернуться в Ленинград мечтал и папа. Я не помню, чтобы он делился со мной своими мыслями на этот счёт, но кажется в 47м году он сделал попытку в этом направлении. Мы поехали вдвоём в Ленинград, остановились у тёти Жени. Наша комната на Выборгской была уже кем-то занята. Брони на жилплощадь, оставленную в 1942 году во время эвакуации, наверное, у нас не было или она была аннулирована после того, как в начале 45го года папа уволился с Коломенского Паровозостроительного завода и уехал в Лианозово, женился и был там прописан. Может быть, были и другие причины, я не знаю. Я был увлечён в эти дни короткого прибывания в Ленинграде послевоенной жизнью в городе, увиденной мальчишескими глазами после пережитого горя во время Блокады, после голодного и холодного скитания с места на место в эвакуации. Я рад был от общения с двоюродным братом Геннадием, с тётей Женей. Геннадий заканчивал в это время ремесленное училище Ж\Д. Собирался стать машинистом на паровозе. Он стал агитировать меня поступить туда, и мы даже сходили в приёмную комиссию. Но там нам сказали, что нужна ленинградская прописка. Так не стал я машинистом на паровозе, стал позднее радистом на пароходе. Мне в те дни прибывания с папой в Ленинграде показалось, что папа как-то мог бы зацепиться за родной город, но устроиться с семьёй, очевидно, было невозможно. Он же хорошо относился к Соломониде Емельяновне и Машеньке. Одним словом, мы вернулись в Лианозово, я стал учиться в 203й школе. Вернувшись в этот день домой, я рассказал всё домашним и, прежде всего, папе. Не помню, как отнеслась к этом С.Е., а папа сразу меня поддержал. Я стал собирать необходимые документы, вскоре отправил их и стал ждать вызова. Было лето 1951го года. Я ждал вызова из Ленинграда на вступительные экзамены в ЛМУ. Вызов пришёл. Я уезжал из Лианозова. Впереди была новая интересная жизнь, заканчивалась тяжёлая десятилетняя полоса нашей совместной с папой жизни: первый год войны, смерть мамы и Коли в 1942 году, эвакуация, мирная, но тяжёлая в материальном отношении жизнь в Лианозове. Впрочем, последняя часть кончалась для меня, но не для папы. Он оставался в Лианозове и, конечно, к другим трудностям послевоенной жизни прибавилась ещё и тревога за меня. Как сложится у меня жизнь без него, все ли будет хорошо. У нас с папой были очень хорошие, теплые отношения. Я был младшим ребенком в семье. Семья с несчастливой судьбой, когда в мирное время умирает от дифтерии 8-летняя сестренка Лидочка, а затем в первый год блокады Коля и мама. Провожая меня в Ленинград, он, наверное, понимал, что теряет ту близость между нами, которая прошла испытания жизнью, что я вступаю в новую жизнь молодого человека с радостями и опасностями. Сейчас,будучи стариком, и пережив по возрасту отца больше чем на 20 лет, я бесконечно ему благодарен за все, постоянно испытываю угрызения совести за то, что в своей самостоятельной жизни иногда огорчал его, давал повод к переживаниям. Все это происходило по молодости и неопытности.

 

Покинув тихую гавань нашей лианозовской семьи, я впервые же месяцы учебы в ЛМУ окунулся в другую жизнь — жизнь с одной стороны ограниченную дисциплиной (почти военной), а с другой — полной соблазнов молодости. Это тоже, наверное, понимал папа и переживал за меня. Подробности моего отъезда в Ленинград для поступления в ЛМУ в памяти не сохранились. Конечно, это было для меня шагом в новую жизнь, но с другой стороны, мой дом оставался еще в Лианозове, и я регулярно туда возвращался. Путь в Ленинград из Москвы и обратно для большинства простого народа осуществлялся на пассажирском поезде с Савеловского вокзала по, так называемой, Москва-Бутырской магистрали. Этот путь был длиннее прямой Николаевской железной дороги, Петербург-Москва, раза в полтора. Поезд был почтовым и останавливался на всех самых маленьких станциях. Поэтому и шел он в то время до Ленинграда около двух суток. Билеты на него не были дорогими, пассажиров хватало, и наши «молодежные» студенческие места были, как правило, на верхних, зачастую багажных полках. Впоследствии, весь период учебы в ЛМУ я ездил на каникулы и обратно исключительно на этом поезде. Итак, спустя 9 лет, я возвращался в родной город. Возвращался один, без папы, но с надеждой, что я сумею стать самостоятельным и найти свою нишу в фактически потерянном для нас городе.

 

В Ленинграде оставалась моя тетушка Женя, пережившая со старшим сыном Геннадием блокаду. Она тоже была без какого-то специального образования, работала уборщицей в типографии, находящейся рядом на Лештуковом переулке. Ее муж дядя Леня начинал войну в народном ополчении, прошел ее до конца и вернулся больным и израненным. Наверное, на радостях от мирной жизни родили они с тетей Женей еще двоих: дочку Веру (1947) и Витьку (1951). ютились они в коммуналке, в комнате 20 кв. метров. Детей надо было поднимать, кормить. Геннадий к этому времени закончил ремесленное училище и стал работать помощником машиниста на паровозе. Это, конечно, было подспорье, но небольшое. Дядя Леня, не имея также специального образования, пошел работать в торговлю, не имея в этом никакого опыта. Кто ему посоветовал это, или он сам надеялся поддержать и накормить семью. Как фронтовика, очевидно, его поставили зав. Отделом продовольственного магазина. Сколько он там проработал не знаю — совсем немного. Через какое-то время не сошлись концы с концами при ревизии в его отделе и загремел дядя Леня под фанфары на лесоповал. К простым фронтовикам тогда власть относилась без какого-либо снисхождения и сочувствия. Больного, израненного человека с малыми детьми засадили в тюрьму где-то на 4-5 лет. В 1951 году он еще был в заключении. У тети Жени был на руках грудной Витька и маленькая Вера. Она кормила его грудью, но у нее часто возникал мастит, и мы с Геннадием покупали молоко в бутылках, как-то сбивали его и получали что-то вроде сливок или примитивного сливочного масла. Этим она лечила свою грудь. Конечно, я не мог у них останавливаться и бывал у них только наездами. К счастью, училище обеспечивало абитуриентов (иногородних) общежитием. Была у меня и крестная, Крюкова Анна Николаевна, - старшая дочь наших покойных соседей. Она жила на Лесном проспекте, дом 9, в маленькой узкой комнатушке в большой коммуналке. Работала ткачихой на фабрике и воспитывала сына Володю 1940 года рождения. Во время блокады умерли ее два сына — Толя и Боря (1931 и 1932 г.р.) и муж Николай Петрович. Все умерли от голода в страшную зиму 1941-42 годов. Наши семьи дружили, и она очень хорошо ко мне относилась и встречала как родного. Впоследствии, когда я поступил в училище, я бывал у крестной и у тети Жени, и всегда ощущал тепло их скромного семейного очага.

 

Но вернемся к основной задаче переростка — поступить в мореходное училище. В случае успеха, я убивал сразу двух зайцев: получал привлекательную профессию и избегал службы в армии, что в те годы занимала 3-4 года, а на флоте и все 5. экзамены я сдал успешно, все-таки «московская» подготовка — 203-я школа и первый курс техникума мне помогли. Медкомиссия тоже признала меня годным к обучению на радиотехническом отделении (небольшое отклонение по зрению — 0,8 допускалось для этой специальности). Итак, после преодоления «барьеров», ЛМУ на 4,5 года становилось моим основным домом. Мысленно возвращаясь к этому времени, я понимаю, что папа, конечно, был рад моему успеху, моему возвращению в родной город. С другой стороны, он, конечно, переживал за меня, понимая, что я, не смотря на мой уже зрелый возраст, сам по себе, по-житейски не опытен и «опасных камней» на моем самостоятельном пути будет много. Ленинградское среднее мореходное училище 1951 — 1956. в 1951 году Ленинградское среднее мореходное училище Министерства морского флота СССР занимало часть здания, расположенного на углу улицы Седова и Большого Смоленского проспекта и представляло из себя гражданское учебное заведение, подобное существовавшим тогда техникумам. Однако, одновременно оно имело «полувоенный» характер. Это отличие от обычных техникумов заключалось в том, что в училище курсанты находились на казарменном положении, носили матросскую форму без погон, в первый год обучения занимались строевой подготовкой, ходили строем, изучали военные дисциплины. Из принятых в 1951 году абитуриентов были составлены 3 группы: радистов и столько же судоводителей. По специальностям были созданы по военному образцу роты. Командирами рот были военные офицеры, как правило, прошедшие войну. Начальником училища был капитан 1-го ранга Арский Федор Максимович, начальником строевого отдела — Субботин, замполитом начинал Харламов. Надо скачать, что офицеры на должностях были не только флотские, но и из других родов войск. Так, нашим командиром роты был бывший кавалерист Ануфриев (забыл имя-отчество), у судоводителей одно время командиром был танкист, Герой Советского Союза Шарипов, преподавателем какой-то военной дисциплины был летчик торпедоносной авиации ВМФ, дважды Герой Советского Союза Билибин. Он, правда, недолго продержался в училище. Отважный летчик не любил замполитов и. Одновременно, любил спиртное. Однажды, придя на занятия в нашу группу под хмельком и, завидя на последнем ряду притаившегося замполита училища Харламова, во всеуслышание поведал нам, что «это не замполит, а замполиция». Больше он у нас не преподавал. Надо здесь признать, что большинство из военных воспитателей были прекрасными людьми, относящимися к нам по-отечески. Впрочем, осознание этого пришло к большинству из нас позже, а тогда мы придумывали им прозвища, посмеивались над их привычками, в общем вели себя как молодые балбесы. В первые же дни после приема в училище нас остригли наголо, одели в матросскую робу и бескозырки без ленточек. Увольнений не было первых два месяца. На строевой подготовке маршировали и пели строевые песни. Песни разучивали под руководством старшины Рыбаченко. Он тоже был курсантом ЛМУ, но поступил в училище после срочной службы на военном флоте. Он играл на аккордеоне и знал все строевые и нестроевые песни морской тематики. Забегая вперед должен сказать, что Рыбаченко впоследствии был отчислен из училища за неуспеваемость. Очевидно, после службу он поступил без экзаменов, а когда и как он учился ранее неизвестно. Лично я вспоминаю его уроки пения с теплотой и благодарностью. Надо упомянуть здесь и то, что возрастной контингент принятых в училище был разный. Примерно одна треть состояла из мальчишек 14-15 лет, закончивших 7 классов. Были переростки вроде меня, хлебнувшие военного детства, большую часть составляли также ребята, поработавшие после мореходной школы на флоте или после ремесленного училища на заводе. Позади «на расстоянии» всего 6 лет была война, которая повлияла на судьбу каждого. Поступил к нам на радиотехническое отделение и фронтовик родом из Архангельска Ким Константинович Яковлев. До училища, после демобилизации, он плавал в Архангельском пароходстве, кажется, радистом. К нам же пришел за образованием. Были у него военные награды за последний год войны. Год его рождения 1926. Были среди поступивших и сынки влиятельных родителей (как мы потом узнали). Они выбирали в основном судоводительское отделение. От обычных ребят они отличались разухабистым поведением: плохо учились, выпивали, устраивали драки. Большинство из них до конце не доучились и были исключены. Другие, наоборот, приехали из глуши, из разоренных войной сельских местностей, поступили и с успехом учились и закончили ЛМУ. Из поступивших на радиотехническое отделение были образованы три группы. Из каких-то соображений руководство ЛМУ сделало так, что одна группа состояла из ребят младших по возрасту (сразу после школы), вторая группа более старшая и иногородние, третья группа также постарше, но с Ленинградской пропиской (впоследствии на 3-м, 4-м курсе и разрешили жить дома). Здание ЛМУ , на Б. Смолинском 36 было построено в советское время и в плане напоминало самолет. В левом крыле этого «самолета» и размещалось училище. В «хвосте» был спортзал и учебные слесарные мастерские. Всю остальную часть здания занимала так называемая Академия Морского флота. Здесь повышали свою квалификацию состоявшиеся капитаны, старшие помощники, старшие механики Морского флота всех пароходств. Жили мы (т.е. отдыхали, спали) на так называемой «колбасе» - фойе клуба. Клуб находился на 4-м этаже (как бы в центральной части «самолета»). Фойе опоясывало клуб неполным кольцом. В этой «колбасе» стояли 2-х ярусные металлические койки, между ними, в проходе, тумбочки. Впрочем, часть фойе была свободна. Там проходили построения по-ротно, а в праздники, когда в клубе устраивались концерты и танцы, фланировали приглашенные девушки и их кавалеры — т.е. мы. … Но это было потом, а в начале, в первое полугодие мы ходили в робах, стриженные и осваивали матросские премудрости строевой подготовки, уборки помещений, работы на камбузе. В первые же дни после поступления, оторванные от привычной домашней обстановки, большинство из нас искало среди общей массы друзей по духу, характеру и прежнему месту жительства.

 

С первых же дней мы подружились (и, как оказалось, на всю жизнь) с Юрой Сахаровым. Он был постарше меня на 3 месяца

С первых же дней мы подружились (и, как оказалось, на всю жизнь) с Юрой Сахаровым. Он был постарше меня на 3 месяца, москвич, до училища учился в ремесленном училище. Весь период учебы в ЛМУ были хорошие дружеские отношения с Виктором Сачковым, Володей Слепцовым. В общей массе поступивших в училище ребят кто-то, конечно, выделялся, благодаря своему прежнему опыту. Некоторые до поступления в училище уже плавали на судах разных пароходств. Эти ребята вызвали у нас особый интерес, благодаря их статусу и, конечно, поведению по отношению к младшим товарищам. Надо сказать, что никто из них не бравировал своим опытом, не занимался так называемой «дедовщиной», о которой мы в то время не слышали; все было на равных. Среди «выделявшихся» были и отрицательные типы с точки зрения общения с остальными. Это сынки каких-то «солидных» родителей, как правило с Московской пропиской; некоторые нагловатые вальяжные типы, втершиеся в доверие начальства. Большого влияния на на они, однако, не оказывали. С самого начала в большом коллективе поддерживался дух товарищества, солидарности и лозунга: «Один за всех и все за одного». …

 

На первом этаже «левого крыла самолета» (т.е. Училища) находилась столовая, камбуз и буфет для руководства и преподавателей. Вопрос питания был для нас очень важен. Некоторые ребята приехали из сельских мест, из голодных разоренных войной областей, где не ели вдоволь хлеба. Кормили в училище 3 раза и кормили хорошо, но молодым организмам все равно зачастую было маловато. Поэтому, пока бачковые на обеде приносили борщ или суп, компот уже был выпит вприкуску с хлебом. С вечера выделенный из курсантов наряд чистил картошку и помогал в других делах штатному персоналу. Порядок в кубрике и местах общего пользования поддерживался также нами. Периодически драили и паркет в коридорах и там, где он был с помощью щеток и мастики. Все это не угнетало нас, а делалось весело иногда и под музыку. Училище не было военным, но нас учили всему, что было принято на военном флоте и армии. И это было хорошо. К Октябрьским праздникам 1951г. нам выдали парадную форму: суконные брюки, форменку, гюйсы, ленточки на бескозырки; конечно же, были и шинели с зимними шапками. Ботинки были выходные и рабочие. Все было простое, но добротное и надежное. Постепенно мы обживались и привыкали к новой обстановке. Военной муштрой нас не угнетали, все было в меру и это было для нас важно, потому что большинство из нас было романтиками, мечтавшими о дальних плаваниях. Военная же служба проходила и проходит в основном на берегу в тренировках и учениях.

 

Студенты Большинство из нас дотоле не видела моря и знала о нем только по книжкам. Однако, дух будущим мореходам поддерживали бывалые ребята, работавшие до училища в разных пароходствах матросами, кочегарами и мотористами. У радистов такими были Ким Яковлев, Володя Слепцов, Юра Гусаков; у судоводителей — Саша Воробьев и некоторые другие. Особую симпатию вызывал у нас Воробьев Саша. Это был невысокий, улыбчивый паренек. Он неплохо владел гитарой и знал массу песен на морскую тематику. Это были не те песни, которым нас учил Рыбаченко, а те, которые нельзя было найти в официальных источниках. Тут были старинные и шутливые песенки, песенки из репертуаров «неразрешенных» исполнителей. Обычно в часы отдыха, вечером, заслышав Сашкины переборы, мы собирались вокруг него, слушали и подпевали. Бывало это не очень часто, но всегда отрадно. Надо сказать, что в училище неплохо заботились о нашем досуге. Во главе воспитательной работы был, конечно, замполит но он был где-то наверху, и деятельность его мы ощущали слабо, разве что через комсомольскую организацию. Основную же роль в организации нашего отдыха играл начальник клуба Николай Семенович Петров — невысокий, энергичный, веселый, среднего возраста из довоенных комсомольцев. В самодеятельности он кажется умел все: ставил матросские пляски, руководил драмкружком, был большим заводилой и организатором. Под его руководством с ноября 1951г. в училище началась организация праздничных вечеров с выступлением самодеятельности и танцами.

 

Здесь надо сказать, что хотя я и был уже 18-летним парнем, в сущности представлял из себя большого ребенка. За время взросления в эвакуации, а затем в Лианозове я рос, согретый любовью отца, хоть он и не мог уделить мне большого внимания. В эвакуации мне приходилось много трудиться, чтобы папа мог приехать с работы в теплый дом и поесть горячей пищи. В Лианозове «трудовая» деятельность продолжилась, но уже появились и увлечения — футбол, книжки, зимой — лыжи, коньки. Во время учебы в Москве мои наклонности не изменились — обучение в школе было раздельным (школа мужская), дорога до школы длинная — уставал. Не коснулись меня дурные привычки — курение и проч. И хотя, некоторые пацаны в то время и покуривали, но я не помню, чтобы кто-нибудь меня соблазнял. В училище обстановка была другая. Мы жили фактически на казарменном положении, присутствовала, конечно, и тоска по дому. В свободное время «бывалые» мореходы приобщали нас ко взрослой жизни со всеми ее плюсами и минусами. Мы взрослели, не хотелось выглядеть маленькими и втягивались в обычную в таких случаях орбиту. Кто-то угостил и уговорил покурить; кто-то перед танцами на вечере посоветовал для храбрости выпить 100г., благо «Голубой Дунай», в котором торговали в разлив был рядом с училищем. Какие были идейные соображения у власти на этот счет не знаю, но водка в разлив рядом с училищем и общежитием рабочих завода им. Ленина — присутствовала. Надо сказать, что мой неиспорченный организм сопротивлялся, как мог — меня мутило, тошнило, но глупость и бравада — мы моряки!!! - брала верх. Слава Богу, я не стал заядлым курильщиком и не пристрастился к вину, но до сих пор я корю себя за эту мальчишескую глупость и прежде всего из-за того, что этим приносил страдания любящему меня папе. Он, конечно, все понимал и сам прошел через это в молодости, но, очевидно, опасался, как я преодолею это, не перейдя зыбкую грань.

 

До сих пор вспоминаю и каюсь за тот день, когда папа приехал в Ленинград навестить меня и пришел к училищу, а я вышел к нему бледный, измученный за ночь «принятой на грудь» отравой, то бишь водкой, накануне перед вечером с танцами. Я не помню оправдывался ли я перед ним или нет — наверное нет, потому что во время встречи, да и на танцах я не был пьян, но по моему виду и состоянию он, конечно, понял, как дается мне эта взрослая жизнь и чем она опасна. Я думаю, он тогда уехал от меня расстроенный, хоть и не ругал меня.

 

Вспоминая себя в тот период, я должен сказать, что был в то время совершенно неопытным в житейском смысле, наивным и доверчивым парнем. Воспитанная добрыми родителями и хорошими книгами моя душа переполнялась благородными чувствами ко всем без исключения. Окружающие меня однокурсники относились ко мне хорошо. Это выражалось во взаимовыручке и курсантской солидарности. Вспоминается случай, подтверждающий это. В первые дни осени 1951г., вскоре после начала занятий, на уроке физкультуры нас проверяли на умение плавать и держаться на воде. Узнав об этом, я страшно запереживал. Плавать я фактически не умел, мог продержаться на воде какое-то время, но не более того... Проверка проходила в парке им. Кирова, в 25-м бассейне. Что было делать? Отступать некуда, признаваться в своем неумении не хотелось, да и боялся последствий. Руководил этими занятиями преподаватель физкультуры, помогали ему ребята имевшие спортивные разряды (среди них наши однокурсники Меркулов и Машаков). Не помню, чтобы я просил их о помощи. Я просто решил: будь что будет и, когда подошла моя очередь оттолкнулся как следует и «ушел на дистанцию». Проплыв по инерции несколько метров, я попытался применить брасс в индивидуальном исполнении, проплыл кое-как еще метров 5-10 и понял, что на этом мои достижения закончились и схватился за канат, разделяющий дорожки. К счастью, физрук куда-то отлучился, а Толя Машаков и Федор Меркулов помогли мне выбраться из бассейна и поставили в журнале зачет. Больше нас, к счастью, не проверяли, и я до сих пор перемещаюсь по воде ненамного лучше. Несмотря на это, связав свою жизнь с морем, у меня никогда не было водобоязни.

 

Жизнь в училище шла своим чередом. Утром рано — подъем, зарядка, приборка «кубрика», завтрак. Затем начинались занятия с перерывом на обед. После занятий — небольшой отдых, а затем самоподготовка (выполнение домашнего задания). Периодически (и особенно перед праздниками) приводили в порядок все помещения училища: натирали мастикой и драили щетками паркет во всех помещениях. Все это под контролем наших старшин и командиров. Старшинами назначались ребята постарше, которые уже поработали на флоте до училища. Своей бани в училище не было и, поэтому в положенное время мы шли в баню строем на улицу Крупской. Там мы не только мылись, но и устраивали постирушку своего белья. Конечно, в это время в бане мылись только мы без других посетителей — в определенные дни и часы баня арендовалась училищем. В свободное время в стенах училища занимались по своим пристрастиям и увлечениям. В училище была хорошая библиотека, спортзал, клуб с энергичным «Колей клубным». Так мы между собой называли всему любимыми Николая Семеновича Петрова — нашего начальника клуба. Надо сказать, что среди курсантов было не мало оригиналов, выделявшихся из общей массы, зачастую, не в лучшую сторону. Большинство из них отсеялось в первые два года за какие-то криминальные проступки, либо за неуспеваемость. Другие были в общем-то хорошие ребята, но видно не имевшие даже скромной подготовки, чтобы успешно учиться в училище.

 

Линкор 

Примечательным событием осенью 1952 года стало для нас курсантов учебная практика в качестве молодых матросов на линкоре «Октябрьская революция» в Кронштадте. Это было приобщение нас к военно-морской службе — ведь к концу обучения в ЛМУ мы должны были получить звание младшего лейтенанта запаса радиотехнической службы ВМС. Практика длилась 45 суток и началась ближе ко второй половине осени. Линкор «Октябрьская революция» (до революции - «Гангут») был внушительный военный корабль. Его главный калибр (башни) — 300 мм., бортовые орудия были, кажется 152 мм. В то время это был уже, в основном, учебный корабль для будущим офицеров ВМС, однако, он имел основной опытный экипаж и участвовал в учениях Балтийского флота в Финском заливе. Полный численный состав корабля (экипаж+учебные группы) доходил до 2000 человек. В своем большинстве мы без энтузиазма встретили известие о прохождении службы на военном корабле. Надо сказать, что хотя мы еще и моря не видели, но уже вообразили себя этакими морскими волками свободного заплыва. Военная дисциплина, считали мы, не для нас. Финский залив - «большая лужа» и т. п. Поэтому будни на «Октябрине» были для нас испытанием. Корабль кишел людьми и для нас не нашлось даже помещения (кубрика) для отдыха, обеда и прочего. Начальником практики от училища был капитан 3-го ранга Попов, бывший на то время в ЛМУ одним из командиров рот. Он и занимался распределением подопечных по помещениям корабля. В то время мы были уже дружны с Юрой Сахаровым и держались рядом. Нам достался коридор под верхней палубой, кажется, по правому борту. Небольшой части «повезло»они разместились в помещении кормовых шпилей — там находились электродвигатели привода швартовых устройств на корме. Так как корабль в основном стоял у стенки, помещения оборудовали откидными койками, на которых можно было стелить свою постель. Постель у каждого матроса была своя и представляла из себя туго спеленутый цилиндр из брезента диаметром примерно 20-25 сантиметров. Внутри в скрученном виде помещался пробковый матрас и маленькая пробковая подушка. Была ли простынь и наволочка не припомню. Поскольку наполнителем постели была пробка, сам «цилиндр» служил и спасательным средством матроса, если бы пришлось прыгать за борт. Какое из назначений этого «чуда» было главным нам не сказали, но 45 дней мы отдыхали на этих деталях и отдыхали с удовольствием, когда нас оставляли в покое. Однако, покоя мы видели мало. Кто может, представьте себе коридор внутри военного корабля, нашпигованного какими-то трубами, вентилями, люками вверх, люками вниз, трапами. По этому ограниченному пространству во время побудки или учебной тревоги несутся люди — каждый на свой пост, нам тоже в этих случаях приходилось куда-то бежать, просыпаться, вставать. Помниться, тревогами нас особенно не мучали, так как практика носила больше приобщительный и ознакомительный характер. Итак, «спально-спасательный цилиндр». Его оболочка, брезентовая подвесная койка, наподобие гамака, подвешивалась за что придется. Матрац и подушка служили ложем. Койка имела люверсы (отверстия в металлическом кольце) и шнур для стягивания.

 

При побудке каждый должен в течение 2-3 минут проснуться, выскочить из койки на металлическую палубу, снять ее с подвеса, разложить, туга закрутить в нее свернутые и матрац и подушку и определенным образом туго зашнуровать полученный цилиндр. Если учесть, что мимо нас бежали служивые матросы или более успешные курсанты, имевшие стационарные спальные места, легко представить, как трудно было нам... Где-то по борту вблизи спальной территории ютились и наши рундучки с личными принадлежностями, табаком и другим скарбом. После подъема, устроив свою койку на положенное место, бежали на зарядку на верхнюю палубу. Гальюн для рядового состава и место для курения были на верхней палубе, и только в носовой части корабля, то есть на баке. Место для курения — вокруг огромного «обреза» деревянной бочки диаметром 1-1,5 метра, наполовину с водой. Гальюн достоин отдельного описания. Он представлял собой длинную аккуратную невысокую надстройку на верхней палубе. Вдоль внешней стенки из конца в конец помещения был устроен стульчатый настил из выдраенных набело матросскими руками досок с аккуратными отверстиями. Учитывая то, что матросы носили больше грубую полотняную белую робу навыпуск, то вид мирно справлявших свою нужду людей иногда с газетой или книжкой, можно было принять за что-то более возвышенное... Отмахав конечностями на зарядке, мы тоже приобщались к шикарному гальюну и, помывшись, спешили на завтрак. Для организации питания рядового состава делалось следующее: назначались сменные (на день) бачковые от какого-то количества матросов. Он брал бачки и шел на камбуз, где получал пищу на своих ребят и нес ее в кубрик, спускал на веревке мимо вертикального трапа куда-то в преисподнюю корабля, где несли службу и жили, скажем, хим. служба, трюмные и т. д. Или, как в нашем случае, в коридор. Примостившись, как Бог даст, мы с аппетитом поглощали нехитрую, но добротную матросскую пищу. Нам было тяжело и мы считали дни, но это была хорошая школа жизни.

 

Мы видели матросов и корабельных специалистов-срочников, которые служили в то время на военном флоте по 5-7 лет. Это были мужики с не очень свежими лицами, хотя лет им было не так много. Они, кончено, ходили по выходным в увольнение, аккуратно одетые, с выбритыми лицами, готовились исподволь к демобилизации, собирая про запас сбереженную парадную форму, но тяжелая служба в шхерах огромного корабля накладывала отпечаток на их лица.

 

Мы познавали на деле службу на военном корабле: прибирали и драили деревянную палубу, чистили медь задвижек и вентилей, чистили картошку на все 2000 человек — это было раза 2 за весь срок, но в течение всей ночи. Мы сидели с ножами вокруг огромной кучи картофеля, а Женя Байков подбадривал нас игрой на аккордеоне. Знакомились с устройством корабля: побывали в глубоком погребе главного калибра, где хранились огромные снаряды диаметром 300мм, опускались в боевые посты на самые нижние палубы, и в посты сигнальщиков и связистов на ярусах громоздкой мачты корабля. В вечерние часы отдыха шли на бак к обрезу для курения, поглядывали в сторону Питера и курили Моршанскую махорку. К этому этапу нашей жизни я уже был приобщен к табаку и числился в начинающих. Курил я всегда мало (организм видно хорошо сопротивлялся), но в эти дни с удовольствием смолил самокрутки из моршанского табака. Закручивали мне цигарки ребята, у меня не получалось, но это был единственный период в моей 8-летней практики курения, когда я получал от него удовольствие.

 

Расскажу об одном курьезном эпизоде в нашей службе на «Октябрине». Как, уже упоминал, часть наших ребят обитала в кормовых шпилях, и мы считали их счастливчиками. Однажды они в чем-то провинились и Попов решил их наказать, выселив на подвесные койки в коридоры. О своем решении он сообщил, собрав нас в одном из помещений корабля. Право проживать оставшееся время в «шпилях» перешло к нам. Мы были на седьмом небе! Ведь кроме более удобных спальных мест, мы имели возможность на время отдыха быть как бы в стороне от коридорной суеты. Мы стали осваивать «шпили». Стационарных спальных мест, впрочем, всем не хватило. Бросили жребий. Мне выпала откидная койка, Юре пришлось довольствоваться подвесной койкой. Наступил вечер, стали укладываться спать. Жесткая откидная койка казалась царским ложем. Погасили свет. Усталые, но счастливые уснули молодым здоровым сном. Но что это? Почти все, кто спал на стационарных местах проснулись от укусов напавших на нас клопов. Зажгли свет, клопов было много: вонючие, кусачие, большие. Откуда они вылезли, мы не могли понять. Но ведь на кораблях масса щелей, теплых мест, где таится всякая нечисть. Эту ночь я не спал, и свет в «шпилях» мы больше не гасили. На утро, весь разбитый я уговорил Юру поменяться со мной. Юра в курсантском возрасте обладал крепчайшим сном. Разбудить его даже утром было очень трудно. Он согласился и победил клопов своим безразличием к их выходкам, а я подвесил койку в удобном месте, и клопы, имея пищу непосредственно у места их проживания, оставили меня в покое. Жизнь продолжалась, мы считали и отмечали дни до окончания практики и еще крепче любили наше славное ЛМУ! Все познается в сравнении, но наверное что-то потеряли бы в жизни, не хлебнув соленого военно-морского пота, не увидев такой могучий корабль, как линкор «Октябрьская революция».

 

В учении 

Прошли 45 суток нашей службы на «Октябрине», и мы вернулись в родные стены ЛМУ, в нашу «колбасу» - так называли мы наш кубрик, располагавшийся в фойе вокруг зрительного зала нашего клуба. Учеба продолжилась. На втором курсе мы стали получать основы высшей математики, теоретическую механику, технологию металлов. Учился я с интересом, но высшая математика давалась мне тяжело, как впрочем и в техникуме. К экзаменам готовили шпаргалки, прибегали и к помощи нетрадиционных способов. Помню, как Юра Сахаров рисовал мне на асфальте под окнами аудитории, где мы сдавали теор.мех. решение задач или ответ на вопросы билета. Аудитория располагалась на втором этаже, и из большого окна рядом с доской было довольно четко видно решение. Преподаватель теор.меха был солидного возраста, скептически относившийся к нам. Помню, как он после перемены, взирая на наши незаинтересованные в теор.мехе физиономии, трагическим голосом констатировал: «Накурились, глаза мутные, рассудок ленью поражен...» Праздником для нас, будущим радистов, стали уроки «морзянки» - то есть освоение приема на слух и передачу азбуки Морзе. В те годы это был основной вид связи на гражданском флоте. Преподавал нам это прекрасный преподаватель и человек — Борис Ефимович Китаевич, в прошлом начальник радиостанции на судах дальнего плавания. Он выделялся среди других преподавателей какой-то внутренней культурой, прекрасным знанием своей профессии, талантом преподавателя. К нам относился по-доброму, а его филигранно-четкая передача морзянки на обыкновенном телеграфном ключе поражала нас и мы старались во всю, принимая на бумагу от руки его тексты. Одновременно с преподаванием он заочно учился в вузе, изучая английский язык, и впоследствии стал преподавать в ЛМУ и английский. Позднее, уже без нас, он организовал музыкальный кружок любителей серьезной музыки, привлекая в него курсантов, имевших начальное музыкальное образование и некоторых преподавателей. На склоне лет, продолжая преподавать, он организовал музей училища. При всем этом, в семье у него был неизлечимо больной сынишка (об этом мы впрочем узнали не от него).

 

1952-1953гг. 

 

Куракин Сергей Сергеевич

Этот учебный год кроме линкора «Октябрина» был примечателен для меня знакомством со студентами Ленинградского архитектурного техникума (конечно с их прекрасной половиной). Это произошло на вечеринке по случаю праздника 7 ноября. К тому времени укрепилассь наша дружба с Юрой Сахаровым и в училище появились так называемые «эстонцы» - группа курсантов-радистов Таллинского мореходного училища, переведенная к нам на обучение из Таллина. Они были старше нас на один курс и состояли в основном из москвичей (эстонцев там не было). Юра, конечно, как моквич сразу установил с ними контакт и часто общался. «Эстонцы» были ребятами шустрыми и общительными. Они то и установили контакт с женской половиной студентов-архитекторов. Чтобы укрепить знакомство решено было отметить вместе праздник 7 ноября. Кто-то из москвичей-эстонцев пригласил на эту вечеринку Юру, на что он ответил, что пойдет, если пригласят и меня. Приглашение последовало и этот «пустячок» в череде событий в моей жихни определил в дальнейшем нашу с Юрой судьбу. 

Вечеринка проходила на квартире ….. на Охте. Родители разрешили ей устроить встречу дома при условии естественно соблюдения приличий. Я был среди наших «мореходов» хоть и не самым младшим, но самым наивным и неопытным кавалером. Вечеринка проходила по традиционному сценарию: на собранные (скромные конечно) деньги девченки организовали стол с нехитрыми закусками и вином. Потом танцевали под патефон, кажется была и гитара.

Юра сразу же влюбился в Томку Канареву — подругу Томы Белоусовой. Помнится в тот вечер, мне не удалось найти взаимности среди присутствующих девушек. Я был впервые на такой встрече, чувствовал себя скованным. Тома Белоусова вначале отсутствовала и появилась позже. Приглянулась мне Таня Бубенкова — симпатичная курносая блондиночка, но она быстро продемонстрировала свое безразличие ко мне, как к кавалеру и я, конечно, ретировался, ничуть впрочем не переживая.

Разошлись мы поздно, вызвав чем-то недовольство родителей. Впрочем, ничего предосудительного не случилось. Просто мы были молоды, шумливы и некоторые может быть позволили себе поцелуи в процессе общения.

Моя дырявая память не сохранила детали общения с моей будущей одругой. Были ли они? Там были москвичи — видные красивые ребята, к тому же старше нас на 1 курс.

Наша история началась позже, а пока.... на следующий день в училище болела голова от плохих напитков и табака и на душе было чувство неудовлетворенности и какой-то вины...

Впрочем, молодость берет свое, а дружба и оптимизм определяет направление и дальнейшую судьбу. Два тандема: Тома Белоусова и Тома Канарева и Юра и Сергей постепенно создали любовный квартет, а 1952-53гг. стал началом нашего сближения. Летом 1953 г. у девченок была практика в Петергофе. Жили они в этот период в «частном секторе» в маленьком летнем домике недалеко от парка, и мы с Юркой все свободное от учебы время проводили у них. Впрочем круг друзей был шире и на природу приезжали и другие «мореходы» (Саша Артюшкин, Олег Шенгер, Борька Лесников и др.)